Шляпентох's блог

Сентябрь 14, 2013

Подслушивание частных разговоров и репрессии в тоталитарном и демократическом обществе

Filed under: Uncategorized — shlapentokh @ 9:38 пп

 

Подслушивание частных разговоров  и репрессии в тоталитарном и демократическом обществе

              Владимир Шляпентох

 

 

Дебаты, развернувшиеся в США вокруг деятельности NSA (Национального Агенства по Безопасности), могут не вызвать интерес к тому,как  тайный сбор информации о гражданах государством в разных обществах  способствует ограничению свобод и особенно  репрессиям.Конечно,советский опыт представляет особый интерес. Анализ советской системы слежки за частной жизнью  населения страны, возможно наиболее совершенной в истории человечества ,показывает, что ее роль была совсем не такая,как считают и американцы и россияне.Автор приходит к крайне неожиданному заключению о том, что сама система сбора информации о гражданах имела скорее  отдаленное  отношение к репрессиям в СССР. Решения, касающиеся масштаба репрессий и выбор тех лиц, на кого эти репрессии распространялись, принимались политическим руководством  под влиянием множествa факторов,  и оно, как правило, игнорировало , информацию о людях, которых они приказывали реперессировать, собранную как агентами КГБ, так и миллионами советских граждан , вовлечённых в процесс слежки.

 С моим 50-и летним опытом проживания в Советском Союзе, не минувшим и сталинского периода, мне хорошо известно, что такое жить в обществе под  бдительным оком «Большого Брата».Я и моё окружение были уверены ( и были правы) ,что политическая полиция, КГБ, старалась собрать всю возможную информцию о нас. Мы понимали,  что основным фокусом внимания КГБ были наши мысли , наши «политически некорректные умы». Действительно, реальное («материальное») сопротивление властям было чрезвычайно слабо,  поэтому практически с 1920-х гг.. политическая полиция тратила львиную долю своих ресурсов на выявление тех, кого можно было бы обвинить в анти-советском сознании . Знаменитая статья 58 Уголовного Кодекса гарантировала 10 лет ГУЛАГа даже за шутку с политическими обертонами, которую всегда можно было расценить как «клевету на власть». КГБ интересовались нашим поведением ,постольку это помогало ей  проникнуть в наши головы и выявить нашу глубоко скрытую враждебность к системе. И только в конце 60-х и позже КГБ пришлось  предпринимать меры против небольшой группы людей, которые перешли  от «политически неправильных» мыслей к реальным публичным действиям,бросившим вызов режиму.

Сегодняшние американцы, негодующие на государственную прослушку телефонов и чтение текстов в социальных сетях с целью получения информации о личной жизни граждан, едва ли могут себе представить, насколько обширна и изощрённа была  система шпионажа за советскими гражданами!

КГБ держало под постоянным надзором каждого советского человека, если у него возникало хоть малейшее сомнение в его политической корректности. КГБ наблюдал за супругами, детьми ,любовниками, друзьями, друзьями друзей, так же как и за коллегами и соседями, с которыми   был близок объект их интереса. Все они представляли собой своего рода «суррогаты» человека,  представляющего интерес для «органов» – термин, употребляемый в СССР вместо КГБ. Отрицательное мнение о «суррогате», не произведшим впечатления «лояльного» человека , распространялось и на  объект слежения. Дети тоже были важным источником информации о родителях. Если бдительный учитель, комсомольский активист, или приятель твоего ребёнка, озабоченный своей карьерой, улавливал политические обертоны в болтовне твоих отпрысков, это тоже становилось прекрасной пищей для сотрудников местного отделения КГБ, наблюдавших за своим объектом  и не без оснований предполагавших, что образ мыслей ребёнка достаточно точно отражал идеологический климат семьи. (Например, я всегда боялся, и, как мой опыт показал, не без оснований, что мой сын-подросток- может  проговориться в школе на политические темы. И действительно,  однажды в 60ые годы я был вызван к директору школы в Новосибирском Академгородке из-за того, что мой сын Дмитрий  в сочинении похвалил поэта Евгения Евтушенко , а это было в тот период ,когда Евтушенко, резко критиковался в прессе. Даже дочь или сын   детско-садовского возраста могли оказаться «суррогатами» своих родителей, если они, например, выказали уважение к  религии.

     Разговоры между людьми всегда были предметом особого любопытства политической полиции. Конечно, в первую очередь, это были телефонные разговоры. КГБ была крайне изощрён в прослушке и записи разговоров. Переговаривающиеся по телефону советские граждане обычно предупреждали друг друга, что они не будут обсуждать ту или иную тему, так как она не могла  быть предметом   « телефонного разговора» ,что было так же естественно, как телефонное приветствие.

КГБ не брезговал  прослушиванием разговоров в залах библиотек или в их  курительных комнатах, в антрактах концертов, на конференциях или даже в банях. (Я всегда выбирал угловой столик в советском ресторане, тем самым сокращая число людей, могущих подслушать разговор). Часто КГБ пользовался  прослушивающими устройствами, секретно установленными в твоей квартире, с целью записи разговоров между гостями вечеринок, как это было сделано в моей квартире в Академгородке, служившей своего рода салоном в 60-х, где часто встречались  интересные  личности, включая и иностранцев.

Случайно, потеряв бдительность в ходе каких-то мероприятий, ты мог проговориться, тем самым обогатив своё личное дело, подготовленное КГБ .С их точки зрения, особенно удобными для наблюдений были, например, спортивные игры между советской и зарубежной командами, будь это на стадионе или у телевизора; или наблюдение за твоей реакцией на шахматный матч между советским и иностранным шахматистами, как это было между Борисом Спасским и его противником Бобби Фишером. Не сумев скрыть, что болеешь за иностранца, ты тем самым демонстрировал свою политическую нелояльность к родине. В любом случае, международные спортивные игры настоятельно рекомендовалось смотреть только в присутствии тех, кто пользовался твоим абсолютным доверием.

КГБ охотился также за текстами, проливающими  свет на образ мыслей и намерения их авторов. Конечно, текстинг был делом далёкого будущего, но даже 50 лет назад, советские жители создавали миллионы текстов разиого рода . Студенческие и научные работы, так же как и опубликованная книга, могли выявить анти-советские настроения, как в начальных, так и в законченных стадиях. К сожалению для агентов КГБ, самый замечательный источник для проникновения в человеческие умы — дневники, пользующиеся особой популярностью до революции, почти полностью исчезли из жизни русских, не желавших лично создавать свои собственные файлы для органов.

Конечно, с начала становления советского режима  мало  русских  выражал свои политические взгляды в письмах. Будучи молодым офицером, Солженицын однажды нарушил это правило, за что сурово поплатился. Даже в жалобах Центральному Комитету или к редактору газеты, советские граждане старались не терять самообладания и не произвести впечатления обвинителей режима в целом, предъявляя претензии только  к местным бюрократам. И, если авторы этих писем не были достаточно сдержанны и демонстрировали свою враждебность к «системе», они дорого платили за неспособность скрыть свои эмоции. Как социолог,  работая в советских газетах с 1960 по 70-е годы, я узнал, что письма к редакторам регулярно внимательно прочитывались КГБ с целью выловить скрытых инакомыслящих граждан.

Советские граждане постоянно оказывались в ситуациях, когда они могли совершенно случайно выказать те политические настроения, которые всё время пытались скрыть. Натренированный глаз КГБ-ешного стукача мог всегда уловить реальные настроения по отношению к режиму. Взять к примеру хотя бы общественные собрания в период липовых предвыборных кампаний, или занятия  по политическому и идеологическому просвещению граждан. Одно дело, если ты внимательно слушал пропагандистскую чепуху, раздававшуюся с трибуны. Но если ты уткнулся в книгу или журнал, перешёптывался со своим соседом, или передал ему записку с неизвестным содержанием. Ну,  само собой разумеется, что отсутствие энтузиазма или малейшая сдержанность в поддержке официальной линии партии на общественном собрании, которое могло быть созвано с целью критики антисоветчиков, были невероятно опасны и наносили ущерб  твоей политической репутации, что само по себе тут же отражалось в твоём  КГБ-шном досье.   

Если же ты отважился не притти  на избирательный участок, то это обеспечивало тебе колоссальное количество  отрицательных баллов в местном или центральном отделении КГБ, в зависимости от твоего статуса среди потенциальных или реальных врагов режима. В глазах КГБ-шников твоя репутация страдала значительно, если ты отказывался от предложения стать секретным осведомителем– тест, успешно сданный миллионами советских людей, на это согласившихся, и свет на результаты которого вряд ли будет пролит в ближашем будущем.

С точки зрения КГБ, были и другие факторы, способствующие выявлению отношения советских граждан к режиму. Среди них  чтение «Самиздата», определённых литературных произведений и политических брошюр, которые могли полностью подмочить твою репутацию, даже если ты и не участвовал в их распространениие. Чтение Троцкого или Бухарина, (если кто-то мог найти  их)  тоже считалось  преступлением такого же масштаба.  Чтение иностранных авторов, объявленных враждебными к советской системе и её идеологии, таких как Оруелл, Кестлер, Джилас и даже «По ком звонит колокол» Хемигуэйя, было поступком, который мог аукнуться даже в достаточно «мягкий» брежневский период. Слушание иностранного радио тоже расценивалось как акт анти-советского поведения. Власти энергично глушили радио волны, позволявшие слушать «Голос Америки» или радиостанцию «Свобода». Те, кто так или иначе становились регулярными  слушателями этих радиостанций, оказывались под сильным подозрением. Даже интерес к изучению иностранных языков, особенно в сталинские времена, ставил под сомнение твою преданность и любовь к социалистической родине. (Моё увлечение иностранными языками явилось одной из  причин моей испорченной  политической репутации, когда я был студентом Киевского университета во второй половине 40-х годов. Издёвки надо мной с явными идеологическими намёками за это хобби были помещены в стенгазету,что было уже серьезным сигналом для КГБ).

Пытливый глаз КГБ не оставался равнодушным даже к интересам  граждан к культурной продукции, прошедшей советскую цензуру. Увлечение иностранными фильмами,  даже одобренными цензурой и показанными в советском прокате, настораживало пуристов КГБ.

В пост-сталинский период  Кремль разрешил публикацию относительно либеральных журналов.Интерес к ним был также хорошим индикатором политической ненадежности  ,например, к  «Новому  Миру» — журналу, ненавистного аппаратчикам, в котором, благодаря его смелому редактору, А. Твардовскому, был впервые опубликован рассказ А. Солженицина «Один День Ивана Денисовича» и другие ранее запрещённые произведения. Настоящие  советские патриоты », читали  издания с партийной линией, такие как «Октябрь» (в 60-х) . (Кстати, мы использовали те же ненавистные нам методы КГБ, изучая читателей советских газет и журналов в 60-70 гг.Мы отделяли сталинистов, читающих партийные издания от тех, кто предпочитал либеральные и таким образом впервые  получили количественное представление о доли либералов среди советской интеллигенции. Увы, в тоталитарном государстве пути социологов и агентов КГБ часто пересекались. К счастью, это не происходило слишком часто из-за патологической ненависти советской власти к социологии).

     Наряду с личной подпиской на советские периодические издания, которые могли привлечь внимание КГБ, список книг, взятых в библиотеке, был важным источником информации, когда парни из КГБ нуждались в дополнительных доказательствах твоих глубинных анти-советских настроений. Если подозреваемый регулярно брал Достоевского, пренебрегая советскими авторами с безупречной идеологической репутацией, такими как М. Бубенный и В. Кочетов, чаша весов с отрицателным мнением  о бедолаге, подозреваемом в недостаточной лояльности, перевешивала.

Не следует забывать о постоянном сборе информации о  контактах  с иностранцами . Ленинская  библиотека  является славным  примером.  Западным аспирантам разрешалось пользоваться специальным залом, отведённым для профессоров.Будучи относительно небольшим по размеру, он предоставлял удобную возможность для агентов КГБ, всегда там болтавшимся, наблюдать за теми советскими лицами, с кем общались молодые аспиранты из США или Франции. (Будучи  посетителем  профессорского зала я мог зафиксировать  присутствие шпионов КГБ без всяких проблем: они всегда прикидывались читающими книги Маркса или Ленина ,имевшихся в открытом доступе ).  Чрезвычайно важным для КГБ было  также выяснение контактов  с диссидентами и с теми, кто заявил о намерение эмигрировать.

 Число  и разнообразие доносчиков КГБ  было совершенно поразительным. Конечно, самыми важными источниками информации на подозреваемых были те, кто их лично знал. Те, кто выступал суррогатом  наблюдаемых лиц, тоже играли важную роль тайных осведомителей – регулярных или периодических, добровольных или принудительных.

После распада СССР, политическое руководство не последовало примеру своих бывших восточно-европейских сателлитов. Они не провели люстрацию, не вскрыли архивов  КГБ и других органов. Если бы они пошли на это, то миллионы русских бы узнали, кто среди их родственников, друзей, учеников, коллег и соседей по коммунальной квартире был завербован добровольно или под угрозой, чтобы поставлять информацию на тех, кому они признавались в любви, верности, или по меньшей мере в дружбе.

Близкие тех, кто находился под политическим надзором, были только частью широкой сети осведомителей, служившим КГБ. Миллионы советских граждан при различных обстоятельствах, с разной степенью готовности, с различными мотивами и побуждениями — от самой примитивной мечты занять соседскую комнату в коммунальной квартире до более амбициозных- были завербованы в эту разветвлённую сеть осведомителей, поставляющих в органы информацию об окружающих их людях.  (Конечно, Министерство Внутренних Дел (МВД) имело свои собственные  обширные сети осведомителей для борьбы с криминалом).

КГБ был особенно заинтересован в создании шпионской сети в среде творческой интеллигенции (учёных, писателей, актёров, деятелей кинематографии и художников). В 2006 г. венгерская газета «Жизнь и Литература» сообщила , что  Иштван Сабо, кинорежиссёр с международной известностью и режиссёр знаменитого фильма «Мефисто», получившего премию Оскар за лучший иностранный фильм 1981 г., был  информатором, сотрудничавшим с органами безопасности.  Между 1957 и 1961 гг. он написал 48 донесений на 72 человека в основном на студентщв  и преподавателей  Академии Театральных и Кинематографических Искусств. Эта новость явилась огромной сенсацией в стране. Можно себе представить, что представители советской интеллигенции, чьё прошлое  было ещё более  ужасное, чем их венгерских коллег, не оказывали большего сопротивления вербовке  КГБ, и соглашались на сотрудничест ещё быстрее,чем их венгерские коллеги . Один из авторов статьи, опубликованной в журнале «Континент» в 60-х годах, утверждал, что не менее, чем треть всех членов Союза Художников сотрудничали с КГБ. Разумеется, он не мог привести никаких фактических подтверждений этой оценке.

Советский механизм слежки ни в коей мере не ограничивался только деятельностью КГБ. Партийный аппарат имел свою сеть осведомителей, и партийные лидеры могли сравнить информацию об одном и том же лице из двух источников. Следует отметить, что информацию о настроениях в народных массах, в отличие от отдельных лиц, КГБ и партийное руководство получало также  от милиции, судов и газет.Более того, любой начальник, занимающий весьма скромную должность, такую как начальник отдела в институте или в маленькой больнице, был обязан информировать выше стоящих  руководителей о «политически не корректных» заявлениях, сделанных их подчинёнными. Те же обязанности были и у любого общественного активиста, будь это секретарь комитета комсомола небольшой организации или председатель ячейки профсоюза. Учителя, конечно, будучи ответственны за политические взгляды своих учеников, были безоговорочно обязаны рапортовать всякого рода отклонения директорам школ. В противном случае они рисковали быть либо обвинёнными в сговоре с теми, кто был заражён анти-советской бациллой, либо самим оказаться первоисточниками таких взглядов, ими же  распространяемых среди учеников. Преподаватели, не доносившие на своих студентов, были позже ,в пост-советский период, провозглашены героями (среди них был и мой покойный друг, Феликс Раскольников – учитель знаменитой московской математической школы №2).

Создание широкой шпионской сети из своих граждан для слежения за своими гражданами было одним из величайших актов новаторства советской системы наряду с Госпланом или гигантским аппаратом по идеологической обработки населения . Весьма возможно, что советский народ, проживший долгие годы своей истории в страхе, был близок к паранойе, но идея, что везде «стукачи» была весьма распространённой. Многие из нас в Новосибирском Академгородке в 60-70 гг. были убеждены, что осведомители сидели в каждом классе, в каждой лаборатории, или в каждом научно-исследовательском институте или отделе университета. Мы ожидали их на каждом заседании  нашего знаменитого клуба «Под Интегралом», на каждом дне рождения, на каждом банкете после  защиты диссертации, и уж,конечно, в каждой группе туристов, отъезжающих за границу.Многие подозревали друг друга как «стукачей». Было совершенно закономерным, что мы старались прикинуть степень надёжности каждого нового знакомого или  оценить вероятность его готовности настучать в КГБ. И мы всегда предпочитали общение с теми, с кем дружили с детства, предполагая, что их предательство менее вероятно.

 Сообразно с культурными традициями, скорее всего всеобщими и универсальными, мы презирали  предателей и доносчиков . Поэтому, после распада Советского Союза было невозможно ожидать, что те, кто предавали своих друзей, коллег и даже родственников, признаются в своих действиях, даже если они  в них раскаивались. Попытки некоторых пост-советских исследователей опросить бывших советских учёных об их сотрудничестве с КГБ полностью провалились. Если кто-то признавался, что командировка на Запад была одобрена КГБ, то о признании о том, что ученый   писал о поведении коллег во время поездки  или после возвращения , не могло быть и речи. Ничего невозможно найти на эту тему ни в мемуарах членов  бывшей советской интеллигенции, ни в исследованиях о ней.

Мне только случайно удалось узнать, что человек, которого я считал своим другом, говорил обо мне с КГБ в конце 60-х. Мне не известно, были ли подобные ему  среди тех, кому я симпатизировал. Возможно, это и к лучшему, потому что я уже никогда не смог восстановить свои прежние отношения с этим человеком, который, как он позже настаивал, «объективно»  и » позитивно»  обсуждал мои политические взгляды с КГБ однако  никогда ,когда я жил в СССР,не рассказал мие  об этом.

 По сей день статистика о сети доносчиков КГБ находиться в строжайшем секрете. Несмотря на то, что нет точных данных о
количестве лиц, завербованных в осведомители, предполагается что не менее четверти всего населения было вовлечено в той или иной степени в этот процесс. Гигантские ресурсы, человеческие и финансовые, которые могли быть использованы с пользой для общества, были направлены на получение информации о гражданах этого общества. Нет сомнений в том, что  поглощеннось власти  сбором информации о своих гражданах  типична для любого тоталитарного общества. Однако власть извлекала пользу  прежде всего от страха,который создавала убежденность населения в том,что «Большой брат» следит за каждым .По сути мегабайты этой информации играли минимальную роль в  осуществлении террора. Действительно, самые ужасные репрессии  в советской истории  имели мало  общего со сбором информации о гражданах. Число людей,»сидевших» за «анекдоты», была ничтожна. В действительности,число людей, отправленных в ГУЛАГ после Октябрьской революции, определялось двумя основными факторами: объективной социально-демографической составляющей и публичным поведением. Первые группы пострадавших с 1918 по 1920 гг., включали в себя людей с «плохой родословной» и членов их семей – дворян, буржуазию, царских офицеров и бюрократию, так же как и членов буржуазных и социалистических, но не большевистской, партий. Абсолютно никакой информации о членах этих групп не требовалось для ЧК

или ГПУ, чтобы  принять решение арестовать, казнить или отправить в лагерь. Организаторам депортации миллионов «кулаков»  в конце 20-х —начале 30-х годов не требовалась  никаких  данных о том, о чем э  размышляли  несчастные крестьяне  ,зачисленные в кулаки.Это потом Андрей Платонов в своих гениальных произведениях Чевенгур и Котлован  Число коров было   достаточным основанием для конфискации имущества и ссылки в Сибирь. Следующая волна репрессий  середине 30-х годов тоже  не требовала информации о гражданах: немцам, полякам,корейцам, а в 40-х, крымским татарам, чеченцам, ингушам, балкарам и другим национальным меньшинствам было дано 24 часа на сборы , прежде чем они были погружены в товарные вагоны поездов, отправлявшихся на Восток. КГБ не выказало никакого интереса к личным делам депортируемых, включая и тех, кто вернулся с фронта, обвешенные медялями за героизм.

Политический террор, начавшийся в 1934 г. выглядел как бы несколько иначе .Репрессии  как бы индивидуализировались больще ,чем в прошлом.  Однако, «социо-демографический» фактор всё равно превалировал.  Вероятность ареста была чрезвычайно велика вне зависимости от того, что было в твоём НКВД-шном деле, если ты принадлежал к старым большевикам, занимал высокий партийный или государственный пост, имел генеральский чин, или если ты даже не надолго в прошлом поддерживал Троцкого, был членом сионистской организации или побывал за границей. Агенты НКВД сами придумывали   информацию, необходимую для обвинений, высасывая её из пальца и  приписывая им самые невиданные преступления.  Арестованных жертв под пытками заставляли признаваться в  несовершённых преступлениях ими самими или теми,кого НКВД  уже арестовало или собиралось арестовать. Генеральный рокурор Андрей  Вышинский является автором  знаменитого тезиса — «Признание обвиняемого – царица доказательств».Уж точно никакой специальной информации не нало было властям для расстрелов и ссылки  членов семей «врагов народа».

Агрегатный метод репрессий работал и в послевоенный период,когда

жертвами репрессий оказались ,например, участники так называемого «Ленинградского Дела» — руководители Ленинградских областных, городских и районных организаций, а также Мингрельского дела также почти все советские и государственные деятели, которые после Великой Отечественной войны были выдвинуты из Ленинграда на руководящую работу в Москву и в другие областные партийные организации. Этот же агрегатный  подход был в основе преследования  евреев в 1948-1952 годах.

В пост-сталинский период, когда массовые репрессии были прекращены, ситуация существенно изменилась.Досье ,хранящееся в КГБ, стали играть некоторую роль в судьбе граждан. Судя по всему, результаты слежки влияли на такие решения КГБ как, кому разрешить заграничные поездки или кого можно было допустить к работе, требующей секретности. Однако совершенно очевидно, что в пост-сталинский период в абсолютном большинстве случаев репрессиям подвергались только те, кто публично выступал против советской системы и её идеологии. Политическое руководство страны принимало решения об арестах и ссылках. Они могли сурово наказать даже за самую незначительную оппозицию власти. Однако, не известно ни одного случая, когда кто-либо был арестован исключительно на основании данных, собранных на него органами.

Как показывает Советского Союза, включая сталинский и пост-сталинский периоды, основная угроза свободе и безопасности граждан  исходит  не от тайной слежки за  мыслями граждан, а от способности политических институтов   реально преследовать членов общества, создавать препятствия для их карьеры и выезда за границу, и наконец, лишать их физической свободы. 

  Америкнский опыт 50-х годов подтверждает это же заключение. Анти-коммунистическая кампания после войны, включая маккартизм, создали в США  на несколько лет  общественый климат,  в чем – то отдаленно  напоминаюший  то,что было в СССР в  после сталинский период,все еще намного более жесткий,чем маккартизм . Действительно, масштаб репрессий был  намного меньше. Однако поиск информации о связи  различных лиц с американской  коммунистической партией, тесно работающей с советскими агентами, был весьма интенсивен. Много людей  были обвинены в сотрудничестве с коммунистами без всякого серьезного основания  ,что  создало атмосферу страха у образованного класса в стране. Комитет по расследованию антиамериканской деятельности вместе с ФБР  обладало колоссальной властью над судьбами людей, подозреваемых в нелояльном поведении. Однако,как только деятельность этой комиссии была остановлена конгрессом и Верховным Судом в 1957 г., информации о нелояльности  потеряла всякую ценность.

История Советского Союза и маккартизма  ещё раз доказывает, что сбор информации  о частной жизни , сам по себе неприятный феноменон, чреват опасностью для свобод и безопасности  граждан только тогда, когда государственные институты или корпорации могут использовать информацию  для разных политических и корыстных целей . Старый Советский  и старый и новый американский опыт показываюе,что свободы  безопасность граждан  очень мало  зависит  от интенсивности  сбора информации о них как правительственными органами ,так и бизнесом.Американская компания Нетфликс , у которой я покупаю в разных формах ( DVD и  “on stream”)  фильмы для просмотра ,изучила мои вкусы настолько,что уверенно—и,как правило, правильно—прогнозирует мои оценки фильмов,которые она мне предлагает.Амазон , компания, у которой я покупаю on line книги,прекрасно осведомлена не только о моих литературных вкусах ,но  и  моих политических пристрастиях.И,конечно, мой банк, отлично зная мое финансовое положение в настоящем и в прошлом, принимает решения,имея дело со мной,только с учетом информации обо мне. Безопасность и свободы граждан  зависят  от  силы                                                                                                                                                                                демократических институтов , от честности  выборов, от независимости парламента, судебной системы и средств массовой информации. Ограниченный доступ государства к личной информвции  в интересах национальной безопасности не может нанести вреда обществу. Суровые критики деятельности Национального Агенства Безопасности не могли  однако привести ни одного факта того ,как  пострадал хотя бы один    американский гражданин от прослушки их телефонных разговоров. Аргумент, что «что это только первая ступень» в процессе движения Америки к фашизму—ведущая тема в официальных СМИ в России в 2012-2013,особепнно во времена сирийского кризиса, не имеет никаких оснований.   . Однако нет сомнения в том,что угроза терроризма и возникшие окромные технические возможности слежения за частной жизнью  заставляют демокраптическое общество искать оптимальное сочетание укрепления безопасностт общества и минимального вторжения государства и бизнеса в частную жизнь  общества. . 

 

Реклама

Добавить комментарий »

Комментариев нет.

RSS feed for comments on this post. TrackBack URI

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

Создайте бесплатный сайт или блог на WordPress.com.

%d такие блоггеры, как: